Что произошло
В 1964 году в московском издательстве «Просвещение» вышла книга, которая выглядела как обычный вузовский учебник: строгая обложка, мелкий шрифт, схемы и графики. Название — «Инженерная психология». Три автора: Алексей Николаевич Леонтьев, Владимир Петрович Зинченко, Дмитрий Юрьевич Панов. Психолог, психолог-эргономист и инженер. Три человека из трёх разных миров, объединившиеся ради одной задачи: превратить разрозненные знания о взаимодействии человека с техникой в университетскую дисциплину.
Сам факт появления этого учебника — событие. До 1964 года инженерная психология в СССР существовала как набор лабораторных исследований, ведомственных отчётов и отдельных статей. Были лаборатории — в МГУ, в Ленинградском университете, в военных НИИ. Были результаты — часто засекреченные, часто разбросанные по узкоспециальным журналам. Но не было единой картины. Студент, пришедший на кафедру психологии и решивший заняться инженерной психологией, не мог найти учебника. Его просто не существовало.
Леонтьев, Зинченко и Панов эту картину собрали. И сделали это не механически, а концептуально — через призму теории, которая придала всему зданию архитектурную цельность. Этой теорией была теория деятельности.
Алексей Николаевич Леонтьев к 1964 году был одним из крупнейших психологов мира — хотя за пределами социалистического лагеря его знали мало. Родившийся в 1903 году, ученик Льва Выготского, он развил и систематизировал идеи своего учителя в стройную теоретическую систему. Суть теории деятельности Леонтьева — в иерархии: потребность порождает мотив, мотив определяет деятельность, деятельность распадается на действия (каждое направлено на осознанную цель), а действия — на операции (определяемые конкретными условиями).
Звучит абстрактно? Рассмотрим пример. Хирург оперирует пациента. Его потребность — спасти жизнь (или, если честнее, — профессиональная реализация). Мотив — провести успешную операцию. Деятельность — хирургическое вмешательство. Действия — сделать разрез, остановить кровотечение, наложить швы. Каждое действие направлено на свою цель. Операции — конкретные движения рук, выбор инструмента, настройка освещения — зависят от условий: какой скальпель, какая ткань, какой угол обзора.
Эта иерархия — не просто философская конструкция. Она объясняет, почему два человека, делающие внешне одно и то же, могут делать совершенно разные вещи. Два оператора нажимают одну и ту же кнопку на пульте управления. Но один выполняет действие «отключить аварийный контур» (цель — предотвратить аварию), а другой — операцию в составе рутинной процедуры (условие — «каждый час нажимать кнопку согласно регламенту»). Внешне — одно движение. По сути — разная деятельность.
Владимир Петрович Зинченко был на двадцать восемь лет моложе Леонтьева. Ему было тридцать три, когда вышел учебник, — молодой учёный, уже руководивший лабораторией инженерной психологии на факультете психологии МГУ. Зинченко был человеком, способным говорить на двух языках: на языке психологической теории и на языке инженерной практики. Именно он стал мостом между абстракциями Леонтьева и конкретными задачами проектирования.
В лаборатории Зинченко изучали время реакции операторов, точность считывания показаний приборов, влияние утомления на принятие решений, оптимальные форматы отображения информации на пультах управления. Это была та же работа, которой занимались на Западе специалисты по human factors, — но через оптику теории деятельности. Не просто «за сколько миллисекунд оператор замечает сигнал», а «какое место этот сигнал занимает в структуре деятельности оператора и как это влияет на его восприятие».
Дмитрий Юрьевич Панов представлял третью сторону треугольника — инженерную. Специалист по автоматике и системам управления, он привнёс в учебник то, чего не могли дать психологи: понимание технических систем изнутри. Как устроен пульт управления электростанцией. Какие сигналы поступают оператору и в каком формате. Какие ограничения накладывает техника на взаимодействие с человеком.
Этот триумвират — теоретик, прикладной исследователь, инженер — был не случайным. Он воплощал главную идею инженерной психологии: нельзя проектировать систему «человек-машина», зная только человека или только машину. Нужно знать и то, и другое — и, главное, понимать, что происходит на стыке.
Контекст эпохи
1964 год — разгар хрущёвской оттепели, хотя сам Хрущёв через несколько месяцев будет отстранён от власти. Для советской науки это время расцвета. Космическая программа торжествует: Гагарин уже в космосе, Леонов скоро выйдет в открытый космос. Атомная энергетика развивается. Промышленная автоматизация набирает обороты. И везде — проблема оператора.
Ракеты запускают люди. Атомными станциями управляют люди. Автоматизированные производственные линии контролируют люди. Чем сложнее становится техника, тем важнее вопрос: как человек справляется с этой сложностью? Где его пределы? Как спроектировать рабочее место, чтобы минимизировать ошибки?
На Западе эти вопросы решали в рамках human factors engineering — дисциплины, выросшей из военной эргономики Второй мировой. Альфонс Чапанис, Пол Фиттс, Уэсли Вудсон и другие учёные создавали справочники, стандарты, методики. Но западный подход был преимущественно эмпирическим: замеряем, тестируем, находим оптимум. Теоретической рамки, объясняющей почему человек ведёт себя так, а не иначе, — не хватало.
Советские учёные предложили такую рамку: теорию деятельности. Человек — не набор рефлексов и не чёрный ящик с входами и выходами. Человек — субъект деятельности: он ставит цели, выбирает средства, оценивает результаты, корректирует действия. Проектировать нужно не для «среднего пользователя» с усреднёнными характеристиками, а для деятельности — с её целями, мотивами, условиями.
Параллель с тем, что происходило по ту сторону железного занавеса, поразительна. В те же годы Джозеф Ликлайдер в MIT писал о «симбиозе человека и компьютера», Дуглас Энгельбарт в Стэнфорде проектировал инструменты «для усиления человеческого интеллекта». Идея была одна: техника должна служить человеку, а не подчинять его. Но если американцы шли от инженерной интуиции и экспериментов, советские учёные шли от теории.
Значение для UX
Учебник Леонтьева, Зинченко и Панова оставил в истории UX след, который трудно переоценить, — хотя признание пришло кружным путём.
Теория деятельности и task analysis. Иерархия «деятельность → действие → операция» — это, по сути, готовая структура для анализа пользовательских задач. Когда UX-исследователь описывает сценарий: «Пользователь хочет записаться к врачу (деятельность). Для этого он ищет нужного специалиста (действие), выбирает время (действие), заполняет форму (действие). Каждое действие состоит из операций: клик, скролл, ввод текста» — он, осознанно или нет, мыслит в категориях Леонтьева. Цель определяет действие. Условия определяют операцию. Измени условия — и тот же действие будет выполняться через другие операции.
Скандинавская школа HCI. В 1980–1990-х годах западные исследователи «открыли» теорию деятельности. Бонни Нарди опубликовала в 1996 году книгу «Context and Consciousness: Activity Theory and Human-Computer Interaction», которая ввела идеи Леонтьева в международный оборот HCI. Юрьё Энгестрём в Хельсинки развил теорию деятельности в концепцию «экспансивного обучения» и применил её к проектированию рабочих процессов. Скандинавский партиципаторный дизайн — традиция вовлечения пользователей в проектирование — во многом опирался на деятельностный подход: чтобы спроектировать инструмент, нужно понять деятельность, в которую он встроен.
Человек — не «фактор», а субъект. Западная традиция human factors инженерии долго рассматривала человека как один из факторов системы — наряду с освещением, температурой, шумом. Человек имеет пределы: время реакции, объём памяти, порог различения. Задача инженера — учесть эти пределы. Леонтьев и Зинченко предлагали другую оптику: человек — не фактор, а субъект. Он не просто реагирует на сигналы — он действует, преследуя цели. Эта разница имеет практические последствия. Если человек — фактор, достаточно замерить его параметры и подставить в формулу. Если человек — субъект, нужно понять его деятельность: что он хочет, почему, в каких условиях, что мешает.
Современный человекоцентричный дизайн стоит именно на этой идее. Мы не просто измеряем «скорость выполнения задачи» — мы пытаемся понять мотивацию, контекст, цепочку целей пользователя. Персоны, jobs-to-be-done, customer journey maps — всё это инструменты понимания деятельности, а не просто измерения параметров.
Зинченко и ВНИИТЭ. После выхода учебника Зинченко продолжал развивать прикладную сторону инженерной психологии. Он работал во ВНИИТЭ — Всесоюзном НИИ технической эстетики, где советские эргономисты и дизайнеры проектировали всё: от станков до телевизоров. Зинченко настаивал на том, что эргономика — не «подстройка» техники под человека post factum, а со-проектирование: человек и техника должны проектироваться вместе, как единая система. Эта идея — прямой предшественник современного UX как дисциплины, встроенной в процесс разработки, а не добавляемой в конце.
Связанные статьи
- Что такое UX — понятие пользовательского опыта, к которому советская инженерная психология пришла своим путём
- Человекоцентричный дизайн — методология, выросшая из той же идеи: проектировать для деятельности, а не для абстрактного «пользователя»
- Что такое юзабилити — измеримые характеристики удобства, которые Зинченко изучал в лаборатории МГУ задолго до появления стандарта ISO 9241
- Закон Хика — время выбора из альтернатив, одна из психофизических закономерностей, которые учебник 1964 года включал в арсенал инженерного психолога
- Закон Фиттса — закон, связывающий время движения к цели с её размером и расстоянием, — ещё один «кирпич» в фундаменте, который систематизировал учебник
Из серии «История UX»:
- НОТ в России — Гастев и Керженцев (1920-е) — предыдущее поколение советской науки о труде, уничтоженное репрессиями и возродившееся в инженерной психологии
- Советская наука 1950-х — Ярбус, системный подход, МЭСМ — десятилетие, подготовившее почву для учебника 1964 года
- Ломов — «Человек и техника» (1966) — следующий шаг: от учебника к системному синтезу