Что произошло
1958 год. В журнале «Вопросы психологии» — главном психологическом издании Советского Союза — появляются обзоры необычного содержания. Авторы пересказывают американские исследования: как операторы радарных станций обнаруживают цели, как лётчики читают приборные панели, как проектировать пульты управления с учётом возможностей человеческого восприятия. Терминология непривычная: «human engineering», «human factors», «man-machine systems». Идеи — практичные до предела: какой высоты должны быть буквы на табло, чтобы оператор мог прочитать их с расстояния трёх метров при аварийном освещении.
Это был парадокс, возможный только в Советском Союзе конца 1950-х. Ещё пять лет назад кибернетику громили в газетах как «буржуазную лженауку, служащую империализму». Ещё недавно ссылка на западного психолога в научной статье требовала обязательной оговорки: «несмотря на ошибочность методологических позиций автора…» А теперь тот же журнал систематически переводил и пересказывал работы из Америки — страны, которая была главным противником в холодной войне.
Как это стало возможным? Смерть Сталина в 1953 году и XX съезд КПСС в 1956-м приоткрыли двери, которые были наглухо закрыты двадцать лет. Хрущёвская оттепель размораживала науку: кибернетика была реабилитирована, генетика — частично, психология — осторожно. Но главное — практическая потребность. Советский Союз строил межконтинентальные ракеты, атомные подводные лодки и системы ПВО. Каждая из этих систем управлялась живыми людьми. Эти люди ошибались. Ошибки стоили жизней, денег и стратегического преимущества. Стране нужна была наука о том, как проектировать пульты и панели для человека. И если такая наука существовала на Западе — её нужно было изучить.
Журнал «Вопросы психологии» стал окном. Не единственным — были и закрытые реферативные сборники для военных институтов, и доклады вернувшихся из командировок учёных, — но самым доступным. Через это окно целое поколение молодых советских психологов впервые увидело, что проблема «человек за пультом» — это не инженерная мелочь, а предмет серьёзной науки. Что в Америке существуют лаборатории, целые институты, профессиональное общество (HFES, основанное в том же 1957 году), посвящённые этой проблеме. Что можно измерять ошибки, время реакции, точность наведения — и на основе этих данных проектировать интерфейс.
1959 год. Один из тех, кто читал эти обзоры с профессиональным жаром, — Борис Фёдорович Ломов, тридцатидвухлетний преподаватель Ленинградского государственного университета. Ломов — учёный с редким сочетанием: психолог по образованию, инженер по складу мышления. Его интересовали не абстрактные теории сознания, а конкретные вопросы. Как человек считывает информацию с приборной панели? Сколько шкал может одновременно контролировать оператор? Какой тип индикатора — стрелочный, цифровой, световой — позволяет быстрее заметить отклонение?
В 1959 году Ломов открывает на факультете психологии ЛГУ первую в стране университетскую лабораторию инженерной психологии. До этого исследования велись в закрытых военных институтах и отраслевых НИИ. Ломов сделал критический шаг: перенёс инженерную психологию из секретных лабораторий в университет. Это означало: студенты, дипломные работы, аспиранты, учебные курсы. Не штучная подготовка для ВПК, а систематическое воспроизводство кадров.
Лаборатория Ломова располагалась в здании ЛГУ на набережной Макарова — в нескольких кварталах от Кунсткамеры и Адмиралтейства. Оборудование по меркам 1959 года было скромным: тахистоскопы для исследования восприятия, секундомеры, макеты пультов управления, кинокамеры для съёмки движений оператора. Но дело было не в оборудовании, а в подходе. Ломов последовательно строил системную модель деятельности оператора.
Контекст эпохи
Ленинград конца 1950-х — город-парадокс. Героический, полуразрушенный, интеллектуальный. Блокада закончилась пятнадцать лет назад. Многие здания ещё стояли в руинах или были наскоро залатаны. Но университет работал — и работал мощно. Ленинградская научная школа всегда отличалась от московской: менее идеологизированная, более ориентированная на эксперимент и точные методы.
Между московскими и ленинградскими психологами существовало негласное соперничество. Московская школа — это прежде всего Алексей Николаевич Леонтьев и его теория деятельности. Человек — субъект. Деятельность имеет структуру: мотив → цель → действие → операция. Чтобы понять оператора, нужно понять его деятельность: зачем он что-то делает, какую цель преследует, какой смысл вкладывает в действие. Подход глубокий, философски обоснованный, но трудно формализуемый.
Ленинградская школа Ломова делала акцент на другом. Оператор — элемент системы «человек-машина». Система получает входную информацию, обрабатывает её и выдаёт управляющее воздействие. Человек в этой системе — звено обработки информации. Его можно описать количественно: скорость реакции, точность распознавания, объём кратковременной памяти, частота ошибок. Можно построить математическую модель и предсказать, как оператор поведёт себя при изменении условий.
Этот подход был ближе к американским human factors — и неслучайно. Ломов одним из первых в СССР систематически изучал западную литературу и заимствовал экспериментальные методы: хронометраж, регистрацию движений глаз, анализ ошибок. Он не копировал слепо — он адаптировал, добавляя к американскому инструментарию советскую теоретическую глубину. Но его коллеги-москвичи иногда упрекали его в «технократизме» — мол, нельзя сводить человека к звену в цепи обработки информации.
Спор между двумя школами — московской (деятельность, смысл, субъект) и ленинградской (система, информация, модель) — продолжался десятилетиями. Он не был разрушительным: школы не воевали, а дополняли друг друга. Москвичи давали понимание, ленинградцы — измерение. Леонтьев объяснял, почему оператор ошибается. Ломов измерял, как часто он ошибается и при каких условиях.
В 1966 году Ломов опубликует монографию «Человек и техника» — первый в СССР системный учебник по инженерной психологии. Книга станет настольной для поколений инженеров и психологов. В 1971-м Ломов переедет в Москву и возглавит Институт психологии Академии наук СССР. Но ленинградская лаборатория останется — и будет работать ещё десятилетия, готовя специалистов, которые проектируют интерфейсы атомных станций, диспетчерских служб, космических аппаратов.
Значение для UX
Два события 1958–1959 годов — обзоры в «Вопросах психологии» и лаборатория Ломова — создали академическую инфраструктуру для того, что в России станет предтечей UX.
Журнал как канал знаний. Обзоры западных работ в «Вопросах психологии» сыграли для советской инженерной психологии ту же роль, которую позже сыграл интернет для глобального UX-сообщества: они демонстрировали лучшие практики. Молодой исследователь в Новосибирске или Свердловске, прочитав обзор, узнавал, что в MIT изучают оптимальную плотность информации на дисплее, а в Bell Labs — читаемость шрифтов на телефонных аппаратах. Он мог повторить эксперимент, адаптировать метод, применить результат. Без этих обзоров советская инженерная психология развивалась бы в изоляции, повторяя уже пройденные западными коллегами тупики.
Лаборатория как институция. До Ломова инженерная психология в СССР существовала в двух форматах: закрытые военные НИИ и разрозненные инициативы отдельных учёных. Ломов создал третий формат — университетскую лабораторию. Это принципиально: университет воспроизводит кадры. Студент приходит, учится, делает диплом, защищает диссертацию, уходит работать в НИИ или на предприятие — и несёт с собой методы и подходы. Лаборатория ЛГУ стала инкубатором для десятков специалистов, которые потом работали по всему Союзу.
Два подхода — один UX. Спор московской и ленинградской школ воспроизводится в современном UX с точностью до деталей. Качественные методы (глубинные интервью, контекстные наблюдения, анализ ментальных моделей) — это наследие московской школы с её вниманием к деятельности и смыслу. Количественные методы (А/В-тесты, аналитика, метрики юзабилити) — это наследие ленинградской школы с её любовью к измерениям и моделям. Современный UX-исследователь, сочетающий оба подхода, стоит на плечах обеих школ — даже если никогда не слышал ни о Леонтьеве, ни о Ломове.
Ломов и системный подход. Книга «Человек и техника» сформулировала принцип, который сегодня звучит как очевидность, но в 1966 году был революционным: нельзя проектировать технику отдельно от человека. Машина без оператора — не система. Оператор без машины — не система. Система — это «человек + машина + среда + задача». Проектировать нужно систему целиком. Этот принцип — фундамент человекоцентричного дизайна.
Связанные статьи
События 1958–1959 годов связаны с фундаментальными концепциями UX:
- Что такое юзабилити — метрики юзабилити (эффективность, продуктивность, удовлетворённость) прямо наследуют измерительный подход ленинградской школы: время, ошибки, субъективная оценка.
- Закон Миллера — ограничение рабочей памяти «7 плюс-минус 2» активно изучалось в лаборатории Ломова применительно к операторской деятельности: сколько шкал может одновременно контролировать оператор.
- Закон Хика — время выбора из альтернатив — одна из первых моделей, адаптированных советскими инженерными психологами из американской литературы.
- Человекоцентричный дизайн — принцип Ломова «проектировать систему “человек-машина” целиком» — прямой предшественник HCD.
Из других статей серии «История UX»:
- HFES — институционализация human factors (1957) — американское общество, чьи работы советские учёные изучали по обзорам в «Вопросах психологии».
- Рождение инженерной психологии — Ошанин (1957) — совещание, на котором инженерная психология была признана самостоятельной дисциплиной. Лаборатория Ломова — её институциональное воплощение.
- Советская наука 1950-х — Ярбус, системный подход, МЭСМ — научный фундамент, на котором выросла инженерная психология: айтрекинг, системное мышление, первые компьютеры.